|
|
|
Точка
схода
|
Когда
я слушал пластинку, которую вы держите в руках, то поневоле сопостовлял
Тевье-молочника, сыгранного М. Ульяновым на телевидении, с тем Тевье,
что представлен теперь в грамзаписи. Вот уж, казалось бы, невыгодное
сравнение: На ТВ партнеры, изобразительный ряд и масса иных средств
воздействия на миллионную аудиторию. А здесь, перед микрофоном, у
актера - только голос, только интнонация, только рассказ. Судьбу
человеческую, судьбу народную необходимо было спрессовать в энергию
словесного потрета, словесного жеста, словесного действия. Переключение
одного вида художественной энергии в другой Михаил Ульянов в
содружестве с режиссером Ф. Берманом осуществил с поразительной мощью.
Судьба человеческая, судьба народная... Употребляю эту известную
формулу не красоты ради, а по крайней необходимости. только она
помогает понять, почему режиссеры ТВ и студии грамзаписи выбрали на
роль Тевье не просто знаменитого русского актера, но такого актера,
талант которого неотторжимо впечатан в национальный русский тип,
национально окрашен и озвучен, укоренен в самую что ни на есть
российскую почву. Каким же образом постигает актер не внешние приметы,
но сам дух иного народа, иную речевую пластику, иную систему мышления,
настоенную на талмудистких источниках? И ведь не впервые УЛьянов
совершает подобное открытие. Несколько лет назад он сыграл на
вахтанговской сцене айтматовского Едигея, железнодорожного рабочего с
Буранного полустанка, казаха, воспитанного своими мифологическими
представлениями. И опять-таки мы были свидетелями не лицедейство
только, на которое способен любой ловкий артист, но именно постижения
духа человека иного рода и племени. При этом Ульянов никогда не
отрекался от самого себя, от своей русской окрашенности и "самости". Он
не глина, которую можно лепить в любой форме, он, скорее, гранит,
требующий скрупулезной, трудной и точной отделки. И когда такая отделка
возникает, создается скульптурно очерченный человеческий образ.
Эмоциональное впечатление возникает как раз на скрещении русского
национального типа, знакомого зрителям по прежним работам Ульянова, с
новыми человеческими и национальными мирами. Актер угадывает ту
единственную точку, в которой сходится всё подлинно народное и подлинно
национальное, где бы и на какой почве оно ни произрастало. Вот эта
самая "точка схода", понятая и воссозданная искусством, роднит и единит
народы, как сказал бы Александр Никалаевич Островский, хорошо
понимавщий эту тему. Роднит и единит народы тоска по совершенству, по
счастью, по лучшей доле. Роднит и единит лучших людей разных народов
неистребимый, неукротимый, спасительный юмор, без которого невозможно
было бы выжить ни казаху Едигею, ни еврею Тевье, ни русскому
председателю колхоза Егору Трубникову. В самых тайных своих основах
историческая жизнь людей едина, и эту общность людских судеб, увиденных
в самой гуще национальной жизни, Михаил Ульянов и поведал намо своем
тевье-молочнике, сначала на телевидении, а теперь и в грамзаписи.
Что же спрессовано в этой надрывной, вечно тревожной и вопрошающей
ульяновской интонации, с которой его Тевье, король Лир из местечка,
рассказывает о судьбе своих дочерей, о гибели своей семьи и своего
уклада? Что уловил актер в прозе Шолом-Алейхема, к кому обращены
бесчисленные вопросы Тевье?: Прежде всего уловлена природа
мифологического сознания Тевье-молочника, в котором талмудистские
мотивы и пророчества запросто уживаются с самым что ни на есть низким
бытовым материалом. Какие бы несчастья ни обрушивались на голову Тевье,
он знает, с кем посоветоваться и как утешиться. Он обращается с миром
через своего древнего бога, которого он все время вопрошает и берет в
свидетели по всякому пустяковому поводу. С.М. Михоэлс, игравший в свое
время Тевье, заметил, что герой Шолом-Алейхема становится как бы новым
комментатором библейской премудрости. То, что стало общим местом вдруг
заново обжигает нас. Ульянов заставляет гореть новым смыслом общие
места и прописи, которыми начинена голова местечкового философа. Вот
эту черту национального созания актер ухватил прежде всего и острее
всего. Он пренебрег бытовой интонацией и, если так можно сказать,
бытовым словесным гримом. Верный ученик вахтанговской школы, он всегда
чувствует трагизм любой характерной роли, а уж такой роли, как Тевье, в
особенности. Он ушел от простой характерности и попытался увидеть мир
таким, каков он есть, каким он устроен издревле. Тевье принимает мир во
всех его крайностях, он слишком много терпел и страдал, чтобы строить
иллюзии. Но он способен возвысится и до бунта, протеста или проклятия,
тут же, правда, обузданных природным юмором и печалью, проистекающими
из понимания внутренней механики жизни.
"Это не время идет, это ты проходишь!" Такого рода талмудическую
премудрость М. Ульянов перетолковывает на свой лад. Его Тевье не только
жертва, но и судья. Он судит себя, людей, народы и мир, устроенный
несправдливо. Могучий социальный темперамент актера явно не умещается в
спокойной плавной библейско-притчевой интонации. Слушая Ульянова -
Тевье, все время ощущаешь себя возле притихщего вулкана. Тут несчастье
на каждом шагу, на каждом повороте судьбы. Ульянов толкует жизнь, в
которой несчастье стало нормой.
Пушкин говорил о двух великих чувствах, образующих национальное
самосознание: "любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам". И
родное пепелище и отеческие гробы Тевье находятся в России. Это его
родина, его деревня, его земля. Никакой другой родины у него нет. Тевье
ждет мессию, но приходит родимый урядник. Он изгонгяет его с родной
земли: "Приказано..." Тема изгона, тема народа-изгнанника, тема
единства, людей и их искусственного разделения и противопоставления -
все эти трагические мотивы прозы классика еврейской литературы М.
Ульянов сумел впечатать в свой рассказ, в свою сложную и разветвленную,
как ветки могучего дерева, интонацию.
Слушая Ульянова, я думал о том, как мы непозволительно расточительны к
талантам больших актеров. Как много им недодано. Кажется, сама природа
позаботилась о том, чтобы тот или иной актер воплотил по-своему вечные
образы великой литературы. Но нет, один простаивает в ожидании ролей,
другой растрачивает талант в какой-нибудь пустяковой современной
истории, не имеющей даже вершковой глубины. Олег Борисов как-то
жаловался, что в чеховской пьесе он впервые сыграл в 55 лет. А Ефремов
и до сих пор еще не сыграл ни в одном чеховском спектакле. Я думал о
том, что после Едигея, после Тевье для актера Ульянова открылся прямой
ход к шекспировскому королю Лиру. Так это случилось у Михоэлса. Будем
надеяться, что и для Ульянова эта работа над Тевье-молочником не
останется прекрасным эпизодом его актерской судьбы, но послужит
прологом к новым большим работам. Тем работам, в которых есть "точка
схода" основных линий мировой культуры, понятие которой в наше время
обретает острый и волнующий смысл. Ульяновский Тевье - замечательное
тому свидетельство.
Анатолий Смелянский, кандидат искусствоведения.
Аннотация к пластинке Шолом-Алейхем "Тевье-Молочник", читает Михаил Ульянов. Мелодия,1987.
|
| Администрация сайта благодарит Аркадия Проходского, приславшего эту статью. |
| |
| |
|
