|
|
|
Михаил
Ульянов: «Самый великий режиссер — народ,
публика»
|
Михаил
Александрович Ульянов (1927—2007)
Опубликовано 02.04.2007 12:13
Павел Подкладов
29 марта в
Москве прощались с Михаилом Ульяновым. Прощались с ним на свой лад в
каждой семье и даже очень далеко от Москвы. Михаил Ульянов был великим,
невероятно органичным актером, из порядком повыбитой сильной
мужской породы, человеком сокрушительного обаяния, руководителем
театра, общим любимцем.
Михаил Александрович Ульянов в последние годы своей жизни редко давал
интервью. Может быть, потому, что уже болел, а, скорее всего, оттого,
что старался не допускать в свою жизнь лишней суеты. Свой долг он видел
в сохранении Вахтанговского театра, которому был предан до конца своих
дней. И это ему удавалось, несмотря на достаточно сложную творческую и
человеческую атмосферу в этом коллективе. Об этом мы говорили с ним в
небольшом интервью, которое вы сейчас услышите. Сидя рядом с
легендарным человеком в его кабинете, я почувствовал, что болит у него
не только тело, но и душа. Болит из-за того, что происходит вокруг,
из-за лжи, несправедливости, страданий маленького человека. Недаром,
уже будучи больным, он согласился сниматься в трагическом фильме
Станислава Говорухина «Ворошиловский стрелок».
Михаил Александрович не любил громких слов, патетики, хотя был
настоящим гражданином своей многострадальной страны. И в день нашей
встречи он говорил о том, что его волнует.
— Вся наша жизнь заполнена всем, происходящим в нашем
обществе, в нашем государстве. Происходит очень необычный, непривычный
процесс. Люди требуют к себе другого отношения, чем то, к которому, как
казалось нам, уже привыкли. Нет, мы не привыкли. Люди заговорили в
полный голос и потребовали к себе уважительного отношения. Это не
быдло, это не люди, которые все скушают. Уже нет. Этот процесс,
естественно, должен находить какой-то отклик и отражение в наших
произведениях, в наших спектаклях и фильмах. Тут дело не в
документальном переносе, тут речь идет о проблемах, которые возникают.
Скажем, давным-давно известно, что ложь истребляет душу человеческую,
делает ее не озвученной. Сегодня виновные, вероятно, есть, но виновны
не только сегодняшние, а вчерашние и позавчерашние. Там, в наших первых
произрастаниях мы накапливали эти проблемы. И в этом смысле либо в
пьесах, поднимающих подобные вещи, либо в классике, в которой находится
отклик сегодняшнего дня, каждый театр ищет свое соучастие. Тут дело не
в том, чтобы заклеймить и осудить. Тут дело в том, чтобы понять, куда
мы пришли, почему мы пришли, и что должно нам помочь не идти больше
этим путем. Мы должны призывать людей через театральную трибуну к
раздумьям. Наверняка будем искать какую-то современную пьесу, которая
бы отражала сегодняшние проблемы и сегодняшнюю жизнь. Потому что у меня
такой ощущение, что современная пьеса сейчас нужна. Но нас сдерживает
режиссура, не хватает режиссуры.
— Известно,
что вы всегда пытались и порой довольно успешно, бороться с театральной
рутиной. Этим ли обусловлено то, что вы уже несколько лет приглашаете
Мирзоева и, в свое время, когда вы возглавили театр, вы пригласили
нескольких не молодых, но среднего поколения режиссеров?
— У нас был первоклассный набор режиссуры. У нас работал Петр
Наумович Фоменко, один из выдающихся режиссеров не только русского
театра, Виктюк, к которому можно по-разному относиться, но это мастер
первого европейского класса, мы пригласили Аркадия Фридриховича Каца из
Риги, где у него был блистательный театр, много было постановок
хороших, и у нас работал Гарик Черняховский. Но по разным причинам они
все ушли. В некоторых театрах сейчас сами актеры ставят спектакли. Я
— против. Не потому, что я не доверяю актерам, но уникальное
соединение режиссерского и актерского таланта — редкостное
явление. Чаще всего бывает, что хороший актер это очень средний
режиссер. Убогий режиссер, такая домашняя режиссура. Это для тети Мани
на именинах. Это не годится. Я этого не поддерживаю и сам, несмотря на
то, что я мог бы раздвинуть ряды и сделать свой спектакль. Но я не
считаю это нужным, и считаю это даже неполезным для театра. Поэтому
приглашаю. Не потому, что мы такие ломатели традиции, а жизнь
заставляет нас. Это одна из проблем, которую неизвестно, как решать, но
пока решать приходится только одним путем — приглашением. В
этом есть свои прелести. В этом есть свои сложности. Но другого нам
сейчас не дано.
Удивительно, что Михаил Александрович Ульянов, будучи представителем
старшего театрального поколения, не в пример его сверстникам коллегам,
в том числе и по Вахтанговскому театру, всегда старался понять, чего
хочет молодой зритель. И поэтому никогда не боялся экспериментов, проб
и ошибок. Именно с его согласия в театр пришел такой необычный и
неоднозначный режиссер как Владимир Мирзоев.
— Михаил
Александрович, я недаром спросил о приглашаемых режиссерах. Дело в том,
что все-таки сказываются обычно разные взгляды разных поколений актеров
и режиссеров. Я был на сборе труппы, и известный режиссер, народный
артист СССР, сказал, потрясая кулаками, что он «не потерпит
мирзоевщины в своем театре». Вот вы тоже человек того
поколения, и, все же, «мирзоевщину» терпите.
— В искусстве нет одного решения, в искусстве не существует
только эта школа и никакой другой. В искусстве не бывает, что это
решение неоспоримое. Было такое времечко у нас, когда говорили, что
этот спектакль народу нужен, а вот этот спектакль народу не нужен, это
наше, а это их. Почему, отчего? — никто не знал. Сплошная
идеология, цензура и прочее. Сейчас, когда есть полная возможность
очень разнообразного отношения к жизни, к театру, к искусству, это
глупо. Ему не нравится «мирзоевщина»? Ну и не надо,
милости просим. Это еще не значит, что
«мирзоевщину» нужно запретить. Да, что-то есть
такое, что многих раздражает в нем. Но, тем не менее, он у нас поставил
спектакль «Амфитрион», который мы тоже внутри
театра страшно ругали, а сейчас он идет с большим успехом. И идет на
него молодежь. Надо трезво смотреть правде в глаза. Все мы другого
поколения, мы по-иному мыслим, мы по-иному относимся. Это ни хорошо, ни
плохо, это так и есть. Это природа, это человечность. Человек стареет,
в чем-то начинает медленнее идти, устает и отстает. Кто-то отстает
катастрофически, кто-то отстает на пол шага, но факт остается фактом.
Поэтому я не говорю, что Мирзоев решил все вопросы. Но я не могу и
сказать, что Мирзоева надо запретить. Вообще, запрещать в искусстве
ничего не надо. Ходят — хорошо, не ходят — значит,
это не нужно зрителю. Зритель — самый великий цензор, самый
великий режиссер — народ, публика. Либо она идет, и что-то
находит, либо она не идет, ей скучно ходить в этот театр. Вообще, я
должен сказать, что всякие привычные нам поиски врагов народа, которые
мешают нам развиться, это, слава тебе Господи, будем надеяться, что
пройденная дорога. В искусстве не может быть одного решения. В
искусстве не может быть одной точки зрения. А какой ты придерживаешься
— это твоя воля, твой выбор. Слава Богу, есть из чего
выбирать.
Михаил Александрович Ульянов сохранил Вахтанговский театр, но как же
велика была жертва, принесенная артистом Ульяновым! Можно только
мечтать о том, сколько бы он мог еще сыграть и на сцене, и в кино. Сам
он очень редко делился планами и актерскими мечтами. Однако, в тот
вечер, когда мы разговаривали, Михаил Александрович, к моему удивлению,
вдруг стал рассказывать о той заветной роли, которую, судя по всему,
вынашивал в сердце.
— Михаил
Александрович, меня давно не оставляет мысль о том, что вы принесли
художественному руководству театра в жертву свое актерство. Это не так?
— В какой-то мере это так, потому что у нас большой
коллектив, спектаклей мы можем ставить не так уж много — три,
максимум четыре спектакля в сезон. Поэтому, что называется, места под
солнцем у нас маловато. Большой коллектив, хорошая труппа, ее надо всю
занимать. Поэтому я иногда отступаю в тень. Не по благородству, а от
усталости, потому что тянуть и одно, и другое сложно. Доронина играет
все подряд и режиссирует. Дай ей Бог, она это может, а я на это не
рискую идти. И потом я прохладен к театру одного актера. Скажем, когда
актер один, вокруг него все крутится, я у фонтана — это не
стиль Вахтанговского театра. У нас мастеров много всяких — и
молодых, и средних. У нас нет доминанты, вокруг которой строятся все
остальные прелести. Мы — ученики одной школы. У кого-то
судьба сложилась так, что они народные артисты, у кого-то не сложилась,
они не стали народными артистами, кто-то стал олицетворять время свое,
кто-то этого не умеет делать.
— И, все же, я
знаю, что у вас в планах есть интереснейшая работа.
— Я репетирую, пробую, вернее, репетировать, не начал еще, но
скоро начнем, «Земляничную поляну» Бергмана. Это,
конечно, очень тонкий был фильм, тонкая литература. Речь идет о
человеке, которому 76 лет, он как бы прокручивает свою жизнь, и в этой
жизни видит массу вещей, которые он делал напрасно. Кто его
знает… Сейчас немножко надоел громкий голос на сцене,
хочется поразмышлять, а не просто орать, что-то доказывать или против
чего-то протестовать. Крику и так много. Поэтому в театре, я льщу,
может, себя надеждой, может, я ошибусь, но хочется какой-то тишины, не
покоя, а тишины и раздумья, тишины и совести. То есть, как ты живешь на
этом свете, как ты жил.
К великому сожалению, ни спектакль по «Земляничной
поляне», ни роль не состоялись. Но в жизни Михаила
Александровича Ульянова были и Егор Трубников, и Антоний, и Бригелла, и
Маршал Жуков, и великий генерал Чарнота в булгаковском
«Беге». Они, как их создатель, в наших сердцах
навсегда.
|
| Администрация сайта
благодарит Павла Подкладова, приславшего эту статью. |
| |
| |
|
